Как молоды мы были... Защита диссертации и волшебная книга (продолжение 9)

О своем увлечении кино, о тех фильмах, что я делал, могу писать бесконечно. О том, как была приобретена первая видеокамера, а за ней и все остальные. О тех программах, в которых я начал потом обрабатывать снятый видеокамерой материал, о необходимости собирать специальный компьютер для нормальной работы. Здесь придется перепрыгнуть лет на двадцать вперед в конец 80-х, поэтому я это сделаю позже.

А сейчас вспоминается совершенно фантастический случай из 1975 года, когда уже подходил к завершению трехлетний цикл моей учебы в аспирантуре. Вообще, в моей жизни было несколько магических событий, которые не просто перевернули мою жизнь, но в корне изменили мое комсомольско-атеистическое видение мира. Теперь я понимаю этот мир совершенно по-другому, чем в юности, и стараюсь на всех встречах со зрителями, со студентами, с коллегами, убедить всех, с кем я общаюсь, в том, что мир вокруг нас гораздо сложнее, чем мы о нем думаем.

Годы учебы в аспирантуре, это самые беззаботные, но, в то же время, очень насыщенные годы моей жизни. В аспирантуре не было такого тотального контроля, как при учебе в институте. Николай Михайлович дал мне тему, связанную с созданием систем управления синхронизированными высоковольтными выключателями. В середине прошлого века японцы предложили принципиально новую схему отключения огромных токов короткого замыкания выключателями, разрывающими цепи при прохождении синусоидального тока через нулевое значение. Момент срабатывания таких выключателей необходимо было синхронизировать с моментом прохождения тока через нуль.

И вот я занимался теоретическими исследованиями процессов коротких замыканий, делал обзор схем уже существующих выключателей. Делал все это не торопясь, да и не особенно себя утруждая. Тем более что на время моей учебы в аспирантуре выпало много поездок за рубеж с делегациями профсоюзов. В таких поездках фокусы, которые я показывал, интересовали меня гораздо больше научной работы. В это время в моем репертуаре прочно заняли место классические трюки «Дождь монет из воздуха» и «Китайские кольца».

Но к третьему году обучения требования научного руководителя совершенно справедливо стали гораздо жестче. Николай Михайлович предложил мне быстро придумать схему управления выключателем, построить модель, и проделать все необходимые эксперименты. Мне был выдан огромный многоканальный осциллограф, в который заряжалась фотоплёнка, фиксирующая все процессы.  С пленкой я умел работать. Сказывались мои увлечения кино и фотосъемкой. Так что технически я мог легко проделать все эксперименты, проявить и закрепить фотоплёнку, навык был. Проблема была лишь в отсутствии той самой схемы, с которой и надо было экспериментировать.

Я каждый день приходил в лабораторию, уныло разглядывал простаивающий осциллограф, думал, думал… И ничего не мог придумать. Преподаватели мне сочувствовали, что-то подсказывали, но все это было не то. Я тихо сползал к отчаянию от своей тупости. Немного выручали и поднимали настроение нарды, которые были в лаборатории. Играли мы в них азартно, с упоением. Как, впрочем, и в преферанс по вечерам, когда все начальство уже уходило с кафедры. Все это как-то поднимало настроение, но совершенно не способствовало изобретательской деятельности. И вот тут-то и произошло событие, которое убедило меня на практике в справедливости диалектического закона перерастания количества в качество.

Схема управления выключателем мне приснилась. Она была простой и изящной. Я моментально проснулся, вскочил и зарисовал ее. Лег спать, а утром с удивлением увидел на листочке то самое решение, которого не мог найти целый год. Побежал в лабораторию, за час спаял эту модель, и она заработала! Схема была настолько простой и «дурацкой», что мои коллеги долго, придирчиво и с недоверием ее разглядывали, заявляя, что она не будет работать. Но схема исправно заставляла выключатель разорвать цепь именно в тот момент, когда ток проходил через нуль!

За неделю я сделал все нужные эксперименты, получил очень приличные, достоверные осциллограммы. Николай Михайлович ходил, победно улыбаясь, предлагал мне оформлять авторское свидетельство и писать статью. Статья вскоре вышла, а я засел за написание текста своей кандидатской диссертации. К моменту окончания срока аспирантуры я положил на стол проректору по научной работе увесистый «кирпич» переплетенной рукописи. Я уложился в отведенный срок и получил месяц отпуска и премию в размере аспирантской стипендии.

Но вот с защитой все складывалось не столь удачно. Я закончил аспирантуру в 1976 году, а защитился только в 1978. Впрочем, нет худа, без добра. Такая задержка получилась из-за обычной для нашей страны очередной реорганизации: диссертационные советы закрыли на перерегистрацию, и надо было ждать неопределенное время, когда этот процесс завершится. Я уже начал работать ассистентом и очень скоро дал себе слово через год, если совет так и не откроется, искать себе другое место работы: зарплата была такая низкая, что прожить на нее не было никакой возможности. Но Николай Михайлович был, так же как и я, заинтересован в защите своего аспиранта, и он искал место, куда можно было бы пристроить мою диссертацию. И очень скоро такое место нашлось.

Дело в том, что профессор Соколов заканчивал в тридцатых годах Московский энергетический институт вместе с профессором Федоровым А. А., который уже много лет возглавлял кафедру в этом же институте. Они продолжали дружить все эти годы, и Николай Михайлович предложил Анатолию Анатольевичу мою работу для обсуждения ее на кафедре. Очень скоро нас пригласили в Москву на предварительную защиту.

Я ужасно волновался, когда стоял перед своими плакатами, развешанными на стене аудитории, в которой собралась вся кафедра и человек двадцать аспирантов профессора Федорова. Меня, реального провинциала, тогда в Москве больше всего поразило количество иностранных аспирантов: в аудитории сидели арабы, индусы и чернокожие африканцы. Меня представили, и я начал свой доклад. Мой руководитель сидел за передним столом и курил сою неизменную сигарету в длинном мундштуке, тогда этого не запрещали. Он не смотрел в мою сторону, но внимательно все слушал.

Свой доклад я несколько раз репетировал на своей маме. Когда, в результате многочисленных повторов и разъяснений, я убедился, что даже мама понимает, о чем я веду речь, я и написал окончательный вариант своего доклада. Вот его-то я спокойно, поборов волнение, и произнес перед столь представительной аудиторией. После заключительных слов: «Доклад окончен, благодарю за внимание», несколько мгновений было тихо. Я увидел, как полное лицо профессора Федорова медленно багровеет. Он повернулся к своим аспирантам и отчетливо, с плохо скрываемым раздражением, произнес: «Вот, молодые люди, учитесь, как надо выступать. Аспирант из Саратова всех вас переплюнул!» Николай Михайлович, как кот, зажмурил глаза и просто лоснился от удовольствия. Ему было очень приятно, что я его не подвел. Научная школа профессора Соколова еще раз успешно зарекомендовала себя в главном энергетическом ВУЗе страны.

После этого была назначена защита. Я приехал в Москву на целый месяц и жил в гостинице Киевской. В двухместном номере за это время сменилось несколько постояльцев, но всегда добрым словом я буду вспоминать главного инженера Волжского шинного завода из Волгограда. Он, узнав, что я аспирант, и готовлюсь защищать диссертацию, дал мне на три дня почитать книгу, которая до сих пор остается моей настольной книгой – книгу Дейла Карнеги «Умение приобретать друзей и оказывать влияние на людей». Извинился за то, что не может мне её подарить – везет три копии своим заместителям. Три вечера и три ночи я, не отрываясь, читал эту великую книгу.

В СССР таких книг никогда не издавали, про них ничего не было известно простым людям. Вообще, тогда книг психологического содержания, да еще и обучающих процессу правильной и эффективной коммуникации, в нашей стране найти было невозможно. Забегая вперед, могу сказать, что в то время эта книга была книгой «для служебного пользования» в КГБ. Это мне объяснили друзья в Саратове, когда сделали копию этой книги.

Сказать, что книга произвела на меня глубокое впечатление, это – ничего не сказать. Она стала моей настольной книгой. Вообще, теперь с высоты своего возраста, могу утверждать, что эта книга развивает и интерпретирует главную мысль Библии – относись к людям так, как ты бы хотел, чтобы они относились к тебе. Возможно, именно поэтому я и считаю её одной из главных книг в своей жизни.

Уже на второй день чтения книги Карнеги в Москве, мне представился случай попробовать её рекомендации на практике. В работе Дейла Карнеги постоянно подчеркивается главное условие её эффективности – постоянное использование её рекомендаций в реальной жизни. Книгу надо не просто читать. Её надо понять и начать использовать. Надо жить по Карнеги. Возможно, для современного читателя многие положения покажутся тривиальными. Но тогда самые простые рекомендации – улыбаться, прислушиваться к другим, просто здороваться при встрече даже с незнакомыми людьми, всегда, если это возможно, делать комплимент человеку – всё это для убежденного «строителя коммунизма», казалось какими-то буржуазными штучками. Какими-то прибамбасами, совершенно не нужными простому, искреннему человеку, который с детства приучается «резать правду-матку в глаза» и, незаметно для самого себя, превращается в заурядного хама.

Случай был простым. Аспиранты и студенты в то время, как, впрочем, и сейчас, были самыми нищими членами нашего советского общества. Я жил в Москве и экономил каждую копейку. И надо же такому случиться, у меня прохудились единственные туфли. У них буквально отвалилась подошва. В гостинице еще были только тапочки. Денег на новые туфли не было. Положение просто катастрофическое. Тем более, что только что прошел дождь, асфальт пестрел лужами.

Через улицу от гостиницы в подвальчике располагалась мастерская по ремонту обуви. Зная, что в СССР тогда в таких мастерских никогда не торопились с ремонтом старой обуви, я понял, что помочь мне смогут только рекомендации Карнеги. Тщательно продумав всю тактику разговора с приёмщиком, я, перепрыгивая лужи, в тапочках отправился в ответственную и для меня жизненно важную экспедицию.

Когда я спускался в подвал, на лестнице услышал громкий, возмущенный голос какой-то женщины, судя по репликам, высказывающую всё, что она думает об этой мастерской. Действительно, внутри была только она и несколько мастеров, сосредоточенно стучавших молотками. Они делали вид, что не слышат всех эпитетов, которыми, как из рога изобилия, сыпала эта, опытная в рыночных полемиках, дама. Я вжался в уголок и тоже делал вид, что ничего не слышу. Наконец, дама, забрав свои туфли, гордо удалилась. В мастерской был слышен только стук молотков.

 Вот тогда я подошел к прилавку и громко произнес: «Здравствуйте». Очевидно, посетители этого заведения никогда не здоровались с мастерами. Их молотки просто застыли в воздухе от удивления. Три пары глаз уставились на меня как на ненормального. И вот тут я произнес заведомую ложь, которая моментально изменила всю напряженную рабочую атмосферу этой мастерской. Я сказал: «Приятель посоветовал мне обратится в вашу мастерскую. Он сказал, что вы быстро и очень хорошо делаете ремонт обуви…» В углу мастерской заколыхалась занавеска, и голос с южным акцентом произнес: «Армик, возьми у человека заказ». Из-за занавески вышел директор мастерской и с улыбкой спросил меня: «Как быстро Вам нужно?» Увидев мое явное смущение, он благожелательно заявил: «Дарагой, зайди через полчаса…»

Я выбрался на улицу и отправился в ближайшую пельменную. Когда я через час вернулся в подвал, на прилавке стояла моя пара вычищенных и блестящих туфель. Они были как новые. Никаких следов ремонта даже не было видно. Я буквально рот открыл от изумления, а гордый директор назвал такую смешную сумму за ремонт, что я выпалил просто от сердца: «Позвольте, я напишу Вам благодарность!» Мне вручили толстую «Книгу жалоб и предложений», испещренную одними только жалобами. Я с огромным удовольствием написал, что «… прошу объявить благодарность коллективу мастерской за коммунистическое отношение к труду». Эта моя запись произвела такое впечатление на директора, что он предложил и мне, и всем моим родственникам и знакомым, всегда обращаться к ним за помощью. Мы, чрезвычайно довольные друг другом, расстались.

Я вышел на улицу и на всю жизнь запомнил радостное выражение на лице этого директора, который, похоже, никогда не слышал ни слова благодарности за свой труд. А я на всю жизнь запомнил волшебное превращение всей ситуации, которое произошло в результате только лишь одного комплимента, сделанного авансом. И еще я понял, что, в принципе, я не лгал: ведь теперь я сам готов всем рассказывать, как быстро и качественно они работают. Я просто смоделировал то будущее, которое и стало реальностью. И я понял, что Карнеги – настоящий волшебник.

Диссертацию я защищал в докторском диссертационном совете МЭИ. До сих пор восхищаюсь теми профессорами, что слушали мою защиту и выносили решение: за десять минут моего доклада они поняли всю сущность моей работы и задавали нормальные вопросы по-делу. Не то, что дома, на кафедре во время предварительных защит, где коллеги упорно старались меня «подловить».

Все девятнадцать членов совета проголосовали «за», и я стал кандидатом технических наук. Оформив целую кипу сопроводительных документов, через неделю я, совершенно счастливый, уехал домой в Саратов.

Как молоды мы были... Свои кинофильмы (продолжение 8)

Кроме фокусов в моей жизни было еще одно увлечение, которое до сих пор я считаю вторым главным увлечением. Возможно, я ошибаюсь, и это увлечение на самом деле является самым главным. Я очень люблю делать свои видео фильмы. В некоторые периоды моей жизни это увлечение даже отодвигало на задний план любимые фокусы.

Все началось с того, что мне на день рождения подарили 8-миллиметровую кинокамеру. Несколько друзей «скинулись», и я стал обладателем довольно дорогой игрушки, которая принесла мне много радости и много разочарований. Тот аппарат, что оказался в моих руках, совершенно не напоминал современные видеокамеры, делать клипы которыми может даже ребенок. Те кинокамеры были чрезвычайно капризными устройствами. До конечного продукта – кинофильма на целлулоидной пленке, лежал долгий изнурительный технологический процесс. Это канительное действо отнимало столько сил, средств и времени, что о творчестве, о содержании фильма, можно было просто забыть. Чаще всего получившийся в результате «продукт» даже отдаленно не отвечал тем ожиданиям, которые планировались в самом начале.

А планов-то было громадьё… Для начала я раздобыл несколько книг, написанных известными кинематографистами, о том, как самому сделать и показать любительский фильм. Там рассказывалось обо всем: о том, как подобрать и зарядить пленку, о том, как ее обработать после съемки, как смонтировать снятый материал, как подобрать и синхронизировать музыку. Там подробно рассказывалось о том, как выбирать планы, делать «наезды» и «панорамы», как определять диафрагму и выдержку при съемке, как подбирать варианты освещения сцены. В общем, я быстро все это изучил, запомнил, и начал пробовать на практике. Приобрел даже штатив, поскольку никаких стабилизаторов в камере не было.

Примерно в то же самое время в нашей семье появился и первый автомобиль «Запорожец». И я, будучи семейным шофером, сразу же столкнулся с вечной российской проблемой – с полным отсутствием дорог. Тогда я придумал такое определение – «в России все дороги стратегические, в случае войны ни один враг не проедет». И родилась идея первого фильма: показать весь кошмар российского бездорожья. В одиночку такой фильм мне было не снять. Но на помощь пришел мой верный друг и ассистент – Коля Давыдов.

И вот весной, когда обнажаются все ямы и канавы, мы начали снимать этот фильм. С тех пор прошло почти полвека, но встречая всё те же ямы, на тех же самых поворотах, я отчетливо начал сознавать, что дураки и дороги – это две вечные, никогда, и никем не решаемые российские проблемы. Фильм мы снимали со злостью. В кадры попали автомобили, провалившиеся в открытые люки, автомобили, утонувшие в ямах, заполненных грязной водой. Особенно запомнился совершенно случайно заснятый эпизод, когда перед огромной лужей остановились Жигули, и водитель выпустил из машины свою жену. Она, задрав юбку, медленно побрела через эту лужу, обозначая «фарватер» для ползущего за ней автомобиля. В результате женщина успешно прошла эту лужу, а машина ухнула по самый капот в незамеченную ею яму. Жалко, что у камеры не было записи звука – надо было слышать все эпитеты, которые и стране, и жене, посвящал, отчаявшийся выбраться самостоятельно из этой ямы, рассвирепевший водитель.

При монтаже мы вставили сразу за этим эпизодом идущего вразвалочку гаишника, бодро помахивающего полосатой палочкой. На все это прекрасно легла музыка Александра Зацепина к фильмам Леонида Гайдая. У нас получился 10-минутный фильм.

А осенью 1967 года у нас в городе проходил областной фестиваль любительского кино, посвященный 50-летию Октябрьской Революции. Я подал этот фильм на конкурс и его пустили первым в конкурсном просмотре! Возмущению представителя обкома партии не было предела, но Володя Миронков, председатель городского клуба кинолюбителей, оправдывался тем, что по положению о конкурсе, сначала смотрят 8-мм фильмы, а мой фильм был единственным в этом формате. Все остальные были на 16-мм пленке.

Какова же была наша с Колей Давыдовым радость, когда этот наш первый фильм, да еще и остросатирический, занял первое место, и мы получили диплом Лауреата! К сожалению, я не перевел этот фильм «в цифру», да, наверное, уже и не найду его на своих полках. Впрочем, с позиции современности он бы, скорее всего, показался бы мне примитивным, и не заслуживающим такого подробного описания…

А в 1974 году у меня появилась профессиональная 16-мм камера. Я уже писал о том, как цирковая гимнастка попросила меня научить её нескольким фокусам. Я сделал её целый номер, который мы репетировали в её квартире на Петровке наискосок от МУРа. Кстати, в этом подъезде жил и Дик Читошвили, которого эта дама прекрасно знала. Когда номер был готов, и дама была вполне удовлетворена полученным результатом, в качестве оплаты моего труда, она предложила мне полный набор 16-мм кинооборудования: чешскую камеру «Адмира» с электроприводом, монтажный столик, кинопроектор и кучу всяких необходимых аксессуаров. Я не ожидал такого щедрого подарка, и был на седьмом небе от восторга.

Теперь я был готов снимать вполне профессиональные фильмы. Моя операторская работа понравилась на саратовской телестудии и меня оформили внештатным кинооператором. Имея автомобиль, я каждый день получал задания от редакции новостей, и уже через месяц делал по десятку сюжетов в неделю. Сдавал в проявку кинопленку, получал новую катушку, а вечером с гордостью смотрел свой ролик в передаче областных новостей. Работа мне нравилась, я получал бесценный опыт съемок репортажей, учился выбирать интересные планы, делать наезды и панорамы, наловчился мгновенно выставлять нужную диафрагму. Кстати, моей «Адмире» завидовали и профессиональные операторы, которые работали отечественными «Красногорсками». В моей камере никогда не получался «салат», т. е. пленка никогда не скручивалась в запутанный узел. Брака у меня почти не было.

Этот опыт был действительно бесценным, поскольку одновременно с обучением работе оператора, я приобретал и режиссерские навыки. Мгновенно в голове я выстраивал сюжет будущего репортажа, выбирал точки съемки. И снимал уже как бы безмонтажно, т. е. снятый ролик практически не нуждался в монтаже: почти ничего не надо было обрезать, и перемонтировать куски. Это очень пригодилось потом, когда я начал снимать уже видеокамерой.

В это же время я стал членом саратовского клуба кинолюбителей и очень скоро меня ввели в правление клуба.

Мы готовили городские и областные фестивали, просматривали и отбирали на конкурсы кинофильмы. Тогда я отчетливо понял, что очень многие «кинолюбители», имея очень приличную аппаратуру, понятия не имели, как надо снимать и монтировать фильмы. Да и сейчас я сталкиваюсь с тем, что очень многие, выкладывающие в Интернет свои клипы, даже не подозревают о том, что язык кино, это очень специфический способ коммуникации со своими зрителями. Большинство авторов своих роликов и тогда, много лет назад, и сегодня, снимают кино как тот чукча, который, «что видит, то и поёт». Кстати, я абсолютно убежден в том, что режиссура фильма очень близка и к режиссуре иллюзионного номера. Где-то я прочитал, что делать фильм надо так, чтобы зритель хотел досмотреть его до конца. Это столь важный и точный принцип применим и к фокусу. Фокус должен быть интересным.

Примерно в это же время я познакомился с очень талантливым саратовским человеком богемы – с Мишей Раллем.  Я называю его таким человеком потому, что он был талантливым во многих областях творчества. Он был хорошим актером, очень хорошим режиссером, он был создателем и бессменным руководителем народной киностудии, был страстным коллекционером антиквариата. Он самостоятельно делал фарфоровых кукол и шил им костюмы. Это были коллекционные раритеты персонажей различных эпох, которые у него за очень приличные деньги покупали иностранцы. Вообще, когда его приглашали в саратовские театры в качестве режиссера, он самостоятельно шил костюмы для артистов.

С Мишей мы были постоянными друзьями-соперниками на областных кинофестивалях. И неизменно Миша меня опережал. Я почти всегда был вторым. Миша, в отличие от всех саратовских кинолюбителей, замахивался на художественные фильмы, в которых у него с радостью играли артисты саратовских театров. Его самый известный фильм «Улыбка» по рассказу Бредбери. Фильм был всеми ранжирован как явно диссидентский. Миша снимал его на саратовской свалке. И надо сказать, что это был великолепно сделанный фильм, который получил множество наград на российских и международных любительских кинофестивалях.

Я очень обрадовался, когда Миша пригласил меня в качестве второго оператора на съемки фильма «Кудеярова пещера». Дело было так. Я узнал о существовании в селе Лох легендарной пещеры разбойника Кудеяра и предложил Мише сделать фильм по легенде о Кудеяре. Мы съездили на моем Запорожце в это село, увидели чрезвычайно живописные горы, родники, поля и долины. Михаил Юрьевич загорелся этой идеей, написал сценарий и мы втроем, еще с одним оператором, отправились в интереснейшую экспедицию. Недели две мы жили в этом селе, и каждый день делали натурные съемки. Я многому научился у Ралля. Самое главное, пожалуй, это то, что Миша не терпел никаких халтурных съемок. Любой эпизод он готовил очень серьезно и всегда снимал сцену со штатива.

Затем в Саратове были сняты остальные необходимые по сценарию эпизоды, фильм смонтировали, и он стал Лауреатом очередного областного конкурса. К сожалению, после смерти Михаила Юрьевича в 2005 году, фильм был утерян.

Читатели могут посмотреть мои документальные небольшие фильмы вот по этой ссылке. Фильм «Кострома и Плёс»:

http://www.youtube.com/watch?v=ZygdIXCSbWs

Комментарий к статье Азама

Только что я дочитал статью Владимира Азама, рассматривающую роль режиссера в коммерциализации иллюзионных номеров и выступлений.

Владимир, как я понял, ратует за то, чтобы режиссер стал неотъемлемой частью процесса создания и продажи иллюзионного номера.

На мой взгляд, надеяться на то, что такое возможно, не стоит. Попробую пояснить это положение.

В настоящее время любой фокусник, если он только пробует продавать свое творчество, может надеяться только на себя. Он, или покупает, или разрабатывает, свой номер самостоятельно. И он должен попробовать продать свое творчество или самостоятельно, или с помощью менеджера по продажам. В качестве таких менеджеров чаще всего выступают работники фирм, занимающихся организацией праздничных мероприятий. После нескольких выступлений становится ясно, востребован ли этот фокусник с его номером. Если его хорошо «покупают», то можно считать, что «процесс пошел». Никакой режиссер ему уже не нужен.

Рассмотрим второй вариант – номер никто не хочет смотреть. Кого в этом винить? Только самого исполнителя. Вот он и берется за переделку своего номера, и снова пробует его продать. И этот цикл может продолжаться довольно долго. До тех пор, пока исполнитель не создаст нечто «продаваемое», или не удостоверится в своей «профнепригодности».

Режиссер оказывается вне этого процесса продажи номера.

По сути дела, исполнитель «покупает», «нанимает» режиссера для помощи не в создании, а в обработке того творческого материала, который уже имеется у исполнителя. Причем, как мне кажется, ни один режиссер не дает гарантии, что после его работы с артистом, тот сможет успешно продавать получившийся продукт. В лучшем случае режиссер гарантирует, что все свое умение, все свои идеи, он предложит для работы этому конкретному артисту. И только от таланта самого исполнителя, от успешной работы его администратора, зависит та прибыль, которую хочет получить артист. Режиссер ничего, кроме своей собственной работы, продать не может. Он сможет участвовать в процессе получения прибыли, и рассчитывать на какую-то ее долю, только если между ним и артистом будет заключен договор об этом. Но, в большинстве случаев, артисты таких договоров с режиссером не заключают. Они оплачивают лишь его конкретную работу. Возможно, артист и хотел бы оплатить работу режиссера из своих будущих гонораров после продажи улучшенного номера, но на такие условия не пойдет уже режиссер.

То есть я утверждаю, что определить долю участия режиссера в создании продаваемого продукта можно только после продажи этого продукта, но никак не во время работы над номером. Во время работы режиссера можно оплачивать лишь его работу. И оценить всю затею с режиссурой можно только после того, как номер будет предъявлен публике, выставлен на продажу.

Все возвращается на круги своя...

Наша российская действительность подтверждает, что все в природе имеет циклическое, либо спиралевидное развитие. Наверное, это относится и к социальной жизни.

Начало перестройки было с восторгом встречено большинством творческих работников, поскольку одним из первых актов «локомотивов» перестройки была отмена так называемых тарификационных комиссий. Такие комиссии создавались областными управлениями культуры (теперь министерства). Комиссии ежегодно просматривали всех артистов и принимали решения о величине концертных ставок, и, вообще, о возможности концертной деятельности каждого артиста. И многие творческие работники просто ненавидели эти комиссии, поскольку они подчас закрывали дорогу на сцену всякой серости. И многие завидовали мне, поскольку у меня была квалификационная книжка артиста первой категории, хотя я не был артистом филармонии. 

Но я прекрасно помню, какая серость буквально хлынула на все площадки, когда такие комиссии были отменены!  Последствия были катастрофическими – народ просто перестал ходить на эстрадные концерты.

И вот теперь, через тридцать с лишним лет после тех печальных решений,  в Думу внесен законопроект о создании некоего подобия тех тарификационных комиссий.

Каждый творческий работник, к которым относятся артисты оперы, балета и драмтеатров, раз в пять лет должен будет пройти конкурс, чтобы подтвердить профессиональную состоятельность, пишет газета «Коммерсантъ» со ссылкой на Министерство культуры.

Пройдет ли такой закон через Думу, или будет благополучно отклонен, вот в чем вопрос.

Как молоды мы были... Путешествие в Иркутск (продолжение 7)

Должен заметить, что в своей статье Березовский абсолютно прав – относительно серьезные авантюры также проходят довольно легко, если их очень желать, и смело «бросаться в омут». Жалко только, что с годами такая безрассудная смелость уступает место рассудочной расчетливости, которую сменяет уверенная трусость. В общем-то, смелость – основное качество начинающего фокусника, которое лишь и способно смести все преграды на выбранном пути, и превратить скромного юношу в уважаемого мэтра. Понимать, впрочем, это обстоятельство начинаешь отчетливо лишь тогда, когда поезд уже ушел, лишь потихоньку угасает красный прощальный огонек на последнем вагоне. А следующий поезд придет уже слишком поздно…

У меня в жизни была одна поездка, на которую я сейчас никогда бы не решился. Но тогда в 1967 году внезапно совместились несколько обстоятельств, и я отправился в Иркутск. Самым главным двигателем всего авантюрного путешествия являлась, разумеется, любовь и тяга сердца.

Я просмотрел сейчас свои заметки, и вдруг мне подумалось, что любой читатель сможет счесть меня этаким фанатом фокусов и научной работы, у которого в жизни не остается времени на простые человеческие чувства. Я имею в виду естественную юношескую тягу к противоположному полу, мгновенные влюбленности, ветер в голове, и готовность бежать на свидание в любое время суток. Да, у меня все это было, часто, много, красиво, и не очень красиво… Но теперь все эти донжуанские подвиги вспоминаются с теплотой, все мои любимые девушки предстают перед мысленным взором только Джульеттами, Офелиями – Прекрасными Дамами. И всегда фокусы были лишь средством для уверенного завоевания сердца очередной пассии, которая оттесняла на задний план предыдущие увлеченности.

Но я всегда буду помнить очень милую, добрую девушку, с которой познакомился в Крыму, когда был там с туристами после окончания 8 класса. Назовем ее С. Она тоже приехала в Крым по туристической путевке, тоже закончила восьмой класс. Жила она в Иркутске. Мы как-то очень легко подружились. Она была хохотушкой, улыбчивой и очень красивой. Я по уши влюбился в нее уже в первый день. К сожалению, той короткой недели совпадения маршрутов наших туристических групп было очень мало для закрепления и развития нашей взаимной привязанности. Я не имел тогда никакого опыта любовных отношений с девушками, вся интрига развивалась, как я теперь понимаю, очень медленно, робко. Она скорее напоминала неуверенный флирт и заигрывания, чем пылкую, всепожирающую и взаимную страсть. Мы гуляли, взявшись за ручки, иногда обнявшись, купались в море на галечных пляжах Ялты, пили легкое розовое крымское вино из огромных «квасных» бочек (20 копеек за поллитровую пивную кружку). Мгновенно пьянели и от вина, и от влюбленных взглядов. И хохотали, глядя друг на друга, и покачиваясь…

Разъехавшись по своим городам, мы переписывались. Да, дорогие мои читатели, тогда, напоминаю, не было ни Интернета, ни скайпа, ни электронной почты. И мы писали друг другу длинные письма на обыкновенной бумаге. И отправляли их по авиапочте. Письмо из Саратова до Иркутска шло пять дней. Так что за месяц мы успевали написать друг другу по два-три письма. В письмах я был куда раскованнее, чем на реальных свиданиях, описывал свои чувства к ней, и мечтал о новой встрече. Она же приглашала меня в Иркутск. И я мечтал, что совсем как взрослый жених приеду в ее город. Наша переписка длилась больше трех лет, но о встрече можно было только мечтать. Добраться до Иркутска можно было только самолетом, но это было безумно дорого.

И вдруг, после окончания первого курса института, на меня свалилась целая гора честных советских рублей.

Дело в том, что после первой сессии, сдав ее на все пятерки, я стал получать повышенную стипендию – целых 45 рублей. Для сравнения могу сказать, что зарплата инженера была 90-100 рублей. Учитывая то, что я жил с родителями, мои повседневные необходимые траты были очень маленькими. Мне не надо было тратить деньги на еду, одежду и обувь. Поэтому потихоньку что-то накапливалось.

Но вот законы студенческой жизни тогда были такие, что за летние три месяца никакой стипендии не выплачивалось. И вдруг Леонид Ильич Брежнев издает два указа в пользу студентов: в 1967 году он повелевает осенью единовременно выплатить стипендию за три летних месяца; и выходит распоряжение делать студентам скидку на все билеты 50%. Возможно, скидка была и раньше, не помню. У меня в голове эти два обстоятельства выступают «в одном пакете». Может быть, и не генсек издавал эти указы, а министерства или правительство. Это не так важно. Важно, что это произошло в то самое время «брежневского застоя», как именуют те годы «прогрессивные» историки. Вот и судите сами – можно ли называть застоем ту эпоху, когда студентам «делали так хорошо»! В общем, в октябре 1967 года я получил (вместе со стипендией за текущий месяц) целых 180 рублей! Для студента просто гигантская сумма! Да что там для студента! За такие деньги инженеру надо было «вкалывать» не меньше двух месяцев. Получив такую сумму, я объявил родителям, что собираюсь на ноябрьские праздники лететь в Иркутск. И они совершенно неожиданно согласились. Вообще, к чести моих родителей должен заметить, что они всегда считали путешествия делом более важным, чем приобретение каких-то материальных благ.

Изначально маршрут такой дальней поездки был сложным и малореальным предприятием. Из Саратова ни один самолет в Сибирь не летал: самые большие машины, которые были в нашем авиаотряде – самолеты Ан-24. Максимум дальности – Куйбышев (Самара) и Сочи. Поэтому в Иркутск надо было лететь с пересадкой из Москвы или из Куйбышева. У меня получалось, что при благоприятной стыковке рейсов, я успеваю за 7-9 дней слетать в Иркутск через Куйбышев. Вообще, решение лететь подкреплялось поддержкой легендарного лётчика 60-х годов – Тарасова Свет Ивановича.

Тарасов Свет Иванович и его супруга Анна Иосифовна были большими друзьями нашей семьи. До своего перевода в Саратов, где он возглавил наш авиаотряд, Свет Иванович несколько лет летал в Антарктиду. Это были самые первые попытки освоить трансантарктические маршруты. Так вот Свет Иванович, узнав, что я собираюсь лететь в Иркутск, дал мне четкий наказ: «Если будут какие-то непредвиденные обстоятельства, смело подходи к любому экипажу и от моего имени проси о помощи. Гарантирую, что тебе помогут». Именно эта уверенная поддержка очень веселого и доброго человека отмела все сомнения в успехе поездки. В конце концов, только благодаря имени Тарасова мне и удалось долететь до Иркутска.

Маленький самолет из Саратова был последним рейсом, который в начале ноября принял куйбышевский аэропорт Курумоч. Как только мы сели, на взлетное поле лег плотный туман, все рейсы были отменены. Пассажиров, следующих в другие города, разместили в гостинице, пообещав, что о возможности вылета нас предупредят. Ночью в дверь номера, где я забылся тревожным сном, раздался громкий стук. Резкий женский голос прокричал: «Кому в Сибирь, срочно на поле!» Моментально проснувшись, я побежал вместе с десятком пассажиров к аэровокзалу. Там диспетчер сообщил, что через полчаса метеорологи «дают окно» и Ан-10 полетит в Новосибирск. Я толком ничего не сообразил, но при этом всё же осознал, что добираться до Иркутска мне придется «на перекладных» и моментально отдал свой билет на регистрацию. Решил, что Новосибирск, это все-таки ближе к Иркутску, чем Куйбышев, где я могу застрять на долгое время. Еще через десять минут большая группа пассажиров трусцой поспешила к огромному самолету. Тогда ходила шутка, что Ан-10 выглядит как беременный кит. Мне досталось место в самом хвосте около выхода. Еще через полчаса самолет вырулил на взлетную полосу и, взревев мощными винтами, взмыл в ночное небо.

Под утро лайнер приземлился в Новосибирске.  Я ни секунды не спал за все время перелета, поскольку обшивка, к которой я прислонился, кошмарно вибрировала. Мне казалось, что каждую секунду самолет может развалиться на куски. Но, к счастью, все обошлось.

Когда я вошел в высокий зал аэровокзала, первое, что мне бросилось в глаза, это огромная карта СССР во всю стену. Я тут же отыскал Новосибирск и начал искать на карте Иркутск. А найдя свой конечный пункт назначения, понял, что я преодолел всего половину пути, и приблизился к Иркутску чисто символически. Пошел к кассам, регистрировать свой билет на ближайший рейс. И только тогда понял всю опрометчивость своего наивного путешествия. В Новосибирском аэропорту скопилось несколько тысяч пассажиров, мечтающих улететь в том же направлении, что и я. Мне предложили записать свою фамилию в огромную «амбарную» книгу. Просмотрев записи в ней, сделанные моими предшественниками, понял, что я оказываюсь где-то в конце двухтысячной очереди. Шансы добраться до Иркутска в ближайшие три недели были практически нулевыми. Я даже не стал записываться. Уныло подумал, что надо искать возможность вернуться домой. В это мгновение по громкой связи объявили посадку на самолет Ту-104 рейсом до Иркутска. Я широко открыл глаза и увидел, как через зал уверенно идет небольшая группа пилотов в синей аэрофлотовской форме. Прямо как в фильме «Мимино». Это сравнение я могу сделать только теперь, мысленным взором, поскольку до выхода фильма тогда в 1967 году оставалось еще ровно десять лет.

Я подбежал к пилотам и произнес фамилию Свет Ивановича Тарасова, показывая одновременно свой билет до Иркутска. Пилоты переглянулись, улыбнулись, и предложили мне идти вместе с ними к самолету. Без всякой регистрации они провели меня в самолет и усадили на свободное резервное место в конце салона. Свет Иванович был абсолютно прав – его помнили и уважали. Мне помогли при первом же упоминании его имени, даже не спросив, кто я, и откуда. Это было серьезным доказательством существования негласного летного братства.

Я никогда до этого не летал на реактивных самолетах. Полет был просто фантастическим по сравнению с винтовыми самолетами: чувствовалась мощь и огромная скорость. До Иркутска долетели часа за два-три.

В Иркутске я позвонил, сообщил о своем прилете и на такси доехал до улицы Партизанской. Встретили меня просто по-родственному. Несколько дней пролетели незаметно. Особенно запомнилась организованная поездка на Байкал. Меня поразила и очаровала прозрачность байкальской воды. Было видно, как дно, покрытое мелкими камешками, плавно уходит вниз. Легкая дымка появлялась в воде лишь на глубине метров 20-30. Фантастическая вода! И байкальский омуль, которым меня угощали, и сибирские беляши с бульоном, и кедровые орешки, целый мешочек которых мне положили в чемодан – весь этот очень теплый прием убедил меня на уровне подсознания в том, что я здесь появился уже в статусе потенциального жениха. Правда, жизнь распорядилась по-другому, наши дороги разошлись в разные стороны. Но я всегда с теплотой вспоминаю С. как свою первую любовь.

Назад домой я тоже добирался с пересадками. Долетел до Москвы, а потом доехал до аэропорта Быково, откуда совершались рейсы в Саратов. И уже в Быково столкнулся все с той же проблемой: слишком много народа мечтало долететь до Саратова, а самолетов было мало. Но у меня уже был опыт, приобретенный во время этой экспедиции. Внимательно исследовал всю процедуру отлета. И обнаружил, что выйти на летное поле можно очень просто в конце небольшого скверика, окружающего аэропорт. Последний раз перед вылетом билеты у пассажиров проверяли в дверях здания аэропорта. А дальше они растянувшейся толпой рысцой самостоятельно трусили к самолету. Была поздняя ночь. И это было мне на руку.

Дождавшись объявления очередного вылета в Саратов, я как шпион пробрался на поле, и незаметно присоединился к хвосту очереди счастливчиков. Перед входом в самолет никто билеты не проверял, мы все поднялись на борт, я юркнул на свободное место у иллюминатора, и притворился, что уже сплю. Никто не обратил внимания на лишнего пассажира. Когда самолет взлетел, и я огляделся, больше всего меня возмутило то, что в салоне было около десятка свободных мест. А ведь в Быково скопилось много желающих улететь. Через пару часов я был в Саратове.

Вся комбинация с полетом в Иркутск благополучно завершилась. Я приобрел неоценимый опыт самостоятельного передвижения в российской транспортной неразберихе.

Как молоды мы были... Материализация желаний (продолжение 6)

Недавно у нас с Виктором Реннером состоялся очень интересный разговор о возможности материализации наших желаний. Виктор привел несколько весьма убедительных примеров из своей жизни, подтверждающих довольно спорный тезис о том, что если долго желать чего-то определенного, то оно, это желание, обязательно сбудется. В общем-то, такие верования свойственны первобытным народам, но они не только преспокойненько дошли до наших дней, но, что самое интересное, они действуют! На другой день Виктор переслал мне статью «Как заработать большие деньги», авторство которой приписывают Борису Березовскому. В этой статье олигарх прямо пишет: «…Такова сила веры - сила материализовать наши желания и представления». Читатели могут познакомиться с этой статьей по ссылке:

http://hubris-ipod.narod.ru/bereza.html

Верить этому или нет? Стойкие атеисты назовут такие взгляды чепухой и приведут сотни примеров, подтверждающих их правоту. Чаще всего они просто отмахнуться от таких рассказов и даже не захотят их обсуждать. Но вот я хочу привести вам только один пример из своей жизни, который, на мой взгляд, подтверждает магическое видение окружающего нас материального мира. По крайней мере, я абсолютно убежден в том, что мир, нас окружающий, гораздо сложнее наших о нем представлений. В общем-то, я могу вспомнить и описать десятки своих встреч с магическим. Возможно, в дальнейшем это и сделаю. Но сейчас я хочу рассказать о майских днях далекого 1966 года.

Тогда я оканчивал среднюю школу, был стойким материалистом, хотя и мечтателем. Любовь к фокусам всегда развивает воображение, а воображение порождает мечты и фантазии. Семья моя имела достаток, как я теперь понимаю, очень небольшой. На любое, даже скромное приобретение надо было долгое время копить деньги. Именно поэтому тогда я имел самое простое транспортное средство – велосипед. Он был «полугоночный», трехскоростной, я его очень любил. Долгими зимами я мечтал о весне и лете, когда я снова смогу свободно мчаться по дорогам, тогда еще совсем не загруженными транспортными средствами. То, что на дорогах могут быть такие, как сейчас, многокилометровые пробки, никто не мог представить в самом страшном сне.

Вот таких велосипедистов, мечтающих о дальних странствиях, нас было человек 5-7. И в мае мы отправлялись на велосипедах километров на 15-20 вдаль от Саратова вверх по Волге, разыскивая поляны, сплошь усеянные ярко-желтыми маслянистыми цветами маленьких диких тюльпанов. Они всегда расцветали в первых числах мая, и в лесах их было множество. Затем, где-то к 9 мая расцветали ландыши. И тогда мы отправлялись на сбор ландышевых букетов, но уже в другую сторону – на Кумысную поляну. И в том, и в другом случае приходилось подниматься на довольно высокие горы, окружающие Саратов. Шли, толкая перед собой велосипеды. Зато уже наверху, откуда открывались потрясающие виды и на Саратов, и на Волгу, мы заскакивали на седла и мчались вдаль.

В мае 1966 года мы уже возвращались по лесным тропинкам вдоль Волги в Саратов, но тюльпанов так и не набрали. И вдруг выехали на небольшую поляну, с которой открывался потрясающий вид на волжские дали. И поляна была просто усеяна желтыми цветами. Быстро собрали букеты и уселись отдохнуть, любуясь Волгой. Место так мне понравилось, что я не удержался и воскликнул: «Вот здесь бы я хотел иметь дачу!» Казалось бы, откуда в голове семнадцатилетнего романтика такие приземленные мысли? Но на самом деле эта мысль была мной озвучена закономерно.

В те далекие годы все россияне просто «заболели» дачными участками. Получить земельный надел на организацию было довольно просто. Правда, не во всех местах. Самые престижные участки располагались, разумеется, вдоль Волги. И хотя о таких дворцах, которые теперь выросли на волжских берегах, никто и не думал, но получить желанные 6 соток недалеко от пляжей, было просто заветной мечтой саратовцев. К сожалению, мечтой, недостижимой для большинства. Ходили упорные слухи, что места вдоль Волги распределяются только с разрешения Обкома партии. В это время и мои родители стали всерьез мечтать о дачном участке.

Большой друг нашей семьи, Иван Федорович Никифоров, директор профтехучилища, как раз подыскивал земельный участок под дачный кооператив для педагогического коллектива. Он пообещал и нас включить в этот кооператив. Начали подыскивать место, но всё, что предлагали, не вызывало никакого восторга, поскольку участки находились далеко от Волги. Мы раз пять всей семьей выезжали с Иваном Федоровичем, но каждый раз место было совсем не таким, о котором мечтали. У нас уже начинало нарастать чувство разочарования, поскольку все посадки по народным приметам надо делать до Троицы (пятидесятый день после православной Пасхи). Обычно этот день празднуется в июне. И все мы могли опоздать с посадками в этом году. Но решили продолжать поиски.

Через несколько дней после моей велосипедной поездки, Иван Федорович заехал за нами и предложил еще раз посмотреть новое место под дачный кооператив. «На смотрины» поехало сразу несколько человек. Все мы сидели внутри закрытого фургона с надписью «Хлеб» и часа полтора ехали в полной темноте (в фургоне не было окон). Наконец, машина остановилась, кто-то открыл дверцу. Всем предложили выгружаться. Я, зажмурившись, выпрыгнул на траву в яркий солнечный день. Когда через несколько секунд я смог открыть глаза, передо мной открылся потрясающий вид на Волгу. Машина стояла на той самой поляне! Я едва сдержал восторженный возглас. До сих пор у меня мурашки по коже бегают при одном воспоминании о том мгновении. Ведь, например, если бы это был какой-нибудь небольшой автобус, то, выглядывая из окна, я бы, может быть, давно уже догадался, куда мы едем. Эффекта неожиданности не было бы. Не было бы и такого внезапного восторга от исполнения желания. А желание моё иметь дачу в этом месте исполнилось на все сто процентов.

Дело в том, что вся группа будущих садоводов несколько дней работала лесорубами, прорубая неширокую просеку в молодой поросли перпендикулярно к Волге. Именно такой участок под дачный кооператив и выделили Ивану Федоровичу. Затем трактор вскопал землю, и просеку поделили на 14 одинаковых по размеру участков параллельных Волге. В шапку бросили 14 бумажек с номерами участков, и все тянули эти номера по очереди. Самое большое чудо и произошло в этот момент: мой папа вытащил бумажку с номером «один»!

Даже если все атеисты мира будут убеждать меня в цепочке совпадений, я никогда не могу в это поверить: слишком ничтожна вероятность совпадения не связанных друг с другом событий с моим самым искренним желанием. Получение совершенно невероятным путем дачного участка в том самом месте, да еще и в столь короткий промежуток времени, для меня стало первым появлением веры в то, что наши желания обязательно сбудутся, если желать искренне!

И с тех самых пор эта дача остается для меня тем стержнем, на который нанизываются эпизоды моей жизни. Я готовился на ней к школьным экзаменам, к экзаменам в институт, мы принимали на ней всех наших друзей и родственников, на ней я писал свои диссертации и монографии, готовился к защите, сначала кандидатской, а потом и докторской диссертации. На ней я переводил книжки по фокусам и разучивал новые трюки. Почти пятьдесят лет я не устаю восхищаться видом на Волгу, который каждый раз оказывается другим: то радостным, то печальным, то суровым… И я прекрасно понимаю, что всё в этой жизни меняется, и будет меняться еще долгие годы. Но этот вид всегда будет оставаться всё таким же, юным и прекрасным.

Христос Воскрес!

Дорогие друзья! 

Дорогие мои православные Братья и Сёстры! 

Поздравляю всех вас со светлым Христовым Воскресеньем!

Настала Пасха – день весёлый!

Недавней скорби ни следа!

Воскрес Спаситель к жизни новой,

В него мы верили всегда!

Пусть куличи горят свечами

В предвосхищении чудес!

На поздравленья отвечаем:

«Христос воистину Воскрес! »