Как молоды мы были... Свои кинофильмы (продолжение 8)

Кроме фокусов в моей жизни было еще одно увлечение, которое до сих пор я считаю вторым главным увлечением. Возможно, я ошибаюсь, и это увлечение на самом деле является самым главным. Я очень люблю делать свои видео фильмы. В некоторые периоды моей жизни это увлечение даже отодвигало на задний план любимые фокусы.

Все началось с того, что мне на день рождения подарили 8-миллиметровую кинокамеру. Несколько друзей «скинулись», и я стал обладателем довольно дорогой игрушки, которая принесла мне много радости и много разочарований. Тот аппарат, что оказался в моих руках, совершенно не напоминал современные видеокамеры, делать клипы которыми может даже ребенок. Те кинокамеры были чрезвычайно капризными устройствами. До конечного продукта – кинофильма на целлулоидной пленке, лежал долгий изнурительный технологический процесс. Это канительное действо отнимало столько сил, средств и времени, что о творчестве, о содержании фильма, можно было просто забыть. Чаще всего получившийся в результате «продукт» даже отдаленно не отвечал тем ожиданиям, которые планировались в самом начале.

А планов-то было громадьё… Для начала я раздобыл несколько книг, написанных известными кинематографистами, о том, как самому сделать и показать любительский фильм. Там рассказывалось обо всем: о том, как подобрать и зарядить пленку, о том, как ее обработать после съемки, как смонтировать снятый материал, как подобрать и синхронизировать музыку. Там подробно рассказывалось о том, как выбирать планы, делать «наезды» и «панорамы», как определять диафрагму и выдержку при съемке, как подбирать варианты освещения сцены. В общем, я быстро все это изучил, запомнил, и начал пробовать на практике. Приобрел даже штатив, поскольку никаких стабилизаторов в камере не было.

Примерно в то же самое время в нашей семье появился и первый автомобиль «Запорожец». И я, будучи семейным шофером, сразу же столкнулся с вечной российской проблемой – с полным отсутствием дорог. Тогда я придумал такое определение – «в России все дороги стратегические, в случае войны ни один враг не проедет». И родилась идея первого фильма: показать весь кошмар российского бездорожья. В одиночку такой фильм мне было не снять. Но на помощь пришел мой верный друг и ассистент – Коля Давыдов.

И вот весной, когда обнажаются все ямы и канавы, мы начали снимать этот фильм. С тех пор прошло почти полвека, но встречая всё те же ямы, на тех же самых поворотах, я отчетливо начал сознавать, что дураки и дороги – это две вечные, никогда, и никем не решаемые российские проблемы. Фильм мы снимали со злостью. В кадры попали автомобили, провалившиеся в открытые люки, автомобили, утонувшие в ямах, заполненных грязной водой. Особенно запомнился совершенно случайно заснятый эпизод, когда перед огромной лужей остановились Жигули, и водитель выпустил из машины свою жену. Она, задрав юбку, медленно побрела через эту лужу, обозначая «фарватер» для ползущего за ней автомобиля. В результате женщина успешно прошла эту лужу, а машина ухнула по самый капот в незамеченную ею яму. Жалко, что у камеры не было записи звука – надо было слышать все эпитеты, которые и стране, и жене, посвящал, отчаявшийся выбраться самостоятельно из этой ямы, рассвирепевший водитель.

При монтаже мы вставили сразу за этим эпизодом идущего вразвалочку гаишника, бодро помахивающего полосатой палочкой. На все это прекрасно легла музыка Александра Зацепина к фильмам Леонида Гайдая. У нас получился 10-минутный фильм.

А осенью 1967 года у нас в городе проходил областной фестиваль любительского кино, посвященный 50-летию Октябрьской Революции. Я подал этот фильм на конкурс и его пустили первым в конкурсном просмотре! Возмущению представителя обкома партии не было предела, но Володя Миронков, председатель городского клуба кинолюбителей, оправдывался тем, что по положению о конкурсе, сначала смотрят 8-мм фильмы, а мой фильм был единственным в этом формате. Все остальные были на 16-мм пленке.

Какова же была наша с Колей Давыдовым радость, когда этот наш первый фильм, да еще и остросатирический, занял первое место, и мы получили диплом Лауреата! К сожалению, я не перевел этот фильм «в цифру», да, наверное, уже и не найду его на своих полках. Впрочем, с позиции современности он бы, скорее всего, показался бы мне примитивным, и не заслуживающим такого подробного описания…

А в 1974 году у меня появилась профессиональная 16-мм камера. Я уже писал о том, как цирковая гимнастка попросила меня научить её нескольким фокусам. Я сделал её целый номер, который мы репетировали в её квартире на Петровке наискосок от МУРа. Кстати, в этом подъезде жил и Дик Читошвили, которого эта дама прекрасно знала. Когда номер был готов, и дама была вполне удовлетворена полученным результатом, в качестве оплаты моего труда, она предложила мне полный набор 16-мм кинооборудования: чешскую камеру «Адмира» с электроприводом, монтажный столик, кинопроектор и кучу всяких необходимых аксессуаров. Я не ожидал такого щедрого подарка, и был на седьмом небе от восторга.

Теперь я был готов снимать вполне профессиональные фильмы. Моя операторская работа понравилась на саратовской телестудии и меня оформили внештатным кинооператором. Имея автомобиль, я каждый день получал задания от редакции новостей, и уже через месяц делал по десятку сюжетов в неделю. Сдавал в проявку кинопленку, получал новую катушку, а вечером с гордостью смотрел свой ролик в передаче областных новостей. Работа мне нравилась, я получал бесценный опыт съемок репортажей, учился выбирать интересные планы, делать наезды и панорамы, наловчился мгновенно выставлять нужную диафрагму. Кстати, моей «Адмире» завидовали и профессиональные операторы, которые работали отечественными «Красногорсками». В моей камере никогда не получался «салат», т. е. пленка никогда не скручивалась в запутанный узел. Брака у меня почти не было.

Этот опыт был действительно бесценным, поскольку одновременно с обучением работе оператора, я приобретал и режиссерские навыки. Мгновенно в голове я выстраивал сюжет будущего репортажа, выбирал точки съемки. И снимал уже как бы безмонтажно, т. е. снятый ролик практически не нуждался в монтаже: почти ничего не надо было обрезать, и перемонтировать куски. Это очень пригодилось потом, когда я начал снимать уже видеокамерой.

В это же время я стал членом саратовского клуба кинолюбителей и очень скоро меня ввели в правление клуба.

Мы готовили городские и областные фестивали, просматривали и отбирали на конкурсы кинофильмы. Тогда я отчетливо понял, что очень многие «кинолюбители», имея очень приличную аппаратуру, понятия не имели, как надо снимать и монтировать фильмы. Да и сейчас я сталкиваюсь с тем, что очень многие, выкладывающие в Интернет свои клипы, даже не подозревают о том, что язык кино, это очень специфический способ коммуникации со своими зрителями. Большинство авторов своих роликов и тогда, много лет назад, и сегодня, снимают кино как тот чукча, который, «что видит, то и поёт». Кстати, я абсолютно убежден в том, что режиссура фильма очень близка и к режиссуре иллюзионного номера. Где-то я прочитал, что делать фильм надо так, чтобы зритель хотел досмотреть его до конца. Это столь важный и точный принцип применим и к фокусу. Фокус должен быть интересным.

Примерно в это же время я познакомился с очень талантливым саратовским человеком богемы – с Мишей Раллем.  Я называю его таким человеком потому, что он был талантливым во многих областях творчества. Он был хорошим актером, очень хорошим режиссером, он был создателем и бессменным руководителем народной киностудии, был страстным коллекционером антиквариата. Он самостоятельно делал фарфоровых кукол и шил им костюмы. Это были коллекционные раритеты персонажей различных эпох, которые у него за очень приличные деньги покупали иностранцы. Вообще, когда его приглашали в саратовские театры в качестве режиссера, он самостоятельно шил костюмы для артистов.

С Мишей мы были постоянными друзьями-соперниками на областных кинофестивалях. И неизменно Миша меня опережал. Я почти всегда был вторым. Миша, в отличие от всех саратовских кинолюбителей, замахивался на художественные фильмы, в которых у него с радостью играли артисты саратовских театров. Его самый известный фильм «Улыбка» по рассказу Бредбери. Фильм был всеми ранжирован как явно диссидентский. Миша снимал его на саратовской свалке. И надо сказать, что это был великолепно сделанный фильм, который получил множество наград на российских и международных любительских кинофестивалях.

Я очень обрадовался, когда Миша пригласил меня в качестве второго оператора на съемки фильма «Кудеярова пещера». Дело было так. Я узнал о существовании в селе Лох легендарной пещеры разбойника Кудеяра и предложил Мише сделать фильм по легенде о Кудеяре. Мы съездили на моем Запорожце в это село, увидели чрезвычайно живописные горы, родники, поля и долины. Михаил Юрьевич загорелся этой идеей, написал сценарий и мы втроем, еще с одним оператором, отправились в интереснейшую экспедицию. Недели две мы жили в этом селе, и каждый день делали натурные съемки. Я многому научился у Ралля. Самое главное, пожалуй, это то, что Миша не терпел никаких халтурных съемок. Любой эпизод он готовил очень серьезно и всегда снимал сцену со штатива.

Затем в Саратове были сняты остальные необходимые по сценарию эпизоды, фильм смонтировали, и он стал Лауреатом очередного областного конкурса. К сожалению, после смерти Михаила Юрьевича в 2005 году, фильм был утерян.

Читатели могут посмотреть мои документальные небольшие фильмы вот по этой ссылке. Фильм «Кострома и Плёс»:

http://www.youtube.com/watch?v=ZygdIXCSbWs

Комментарий к статье Азама

Только что я дочитал статью Владимира Азама, рассматривающую роль режиссера в коммерциализации иллюзионных номеров и выступлений.

Владимир, как я понял, ратует за то, чтобы режиссер стал неотъемлемой частью процесса создания и продажи иллюзионного номера.

На мой взгляд, надеяться на то, что такое возможно, не стоит. Попробую пояснить это положение.

В настоящее время любой фокусник, если он только пробует продавать свое творчество, может надеяться только на себя. Он, или покупает, или разрабатывает, свой номер самостоятельно. И он должен попробовать продать свое творчество или самостоятельно, или с помощью менеджера по продажам. В качестве таких менеджеров чаще всего выступают работники фирм, занимающихся организацией праздничных мероприятий. После нескольких выступлений становится ясно, востребован ли этот фокусник с его номером. Если его хорошо «покупают», то можно считать, что «процесс пошел». Никакой режиссер ему уже не нужен.

Рассмотрим второй вариант – номер никто не хочет смотреть. Кого в этом винить? Только самого исполнителя. Вот он и берется за переделку своего номера, и снова пробует его продать. И этот цикл может продолжаться довольно долго. До тех пор, пока исполнитель не создаст нечто «продаваемое», или не удостоверится в своей «профнепригодности».

Режиссер оказывается вне этого процесса продажи номера.

По сути дела, исполнитель «покупает», «нанимает» режиссера для помощи не в создании, а в обработке того творческого материала, который уже имеется у исполнителя. Причем, как мне кажется, ни один режиссер не дает гарантии, что после его работы с артистом, тот сможет успешно продавать получившийся продукт. В лучшем случае режиссер гарантирует, что все свое умение, все свои идеи, он предложит для работы этому конкретному артисту. И только от таланта самого исполнителя, от успешной работы его администратора, зависит та прибыль, которую хочет получить артист. Режиссер ничего, кроме своей собственной работы, продать не может. Он сможет участвовать в процессе получения прибыли, и рассчитывать на какую-то ее долю, только если между ним и артистом будет заключен договор об этом. Но, в большинстве случаев, артисты таких договоров с режиссером не заключают. Они оплачивают лишь его конкретную работу. Возможно, артист и хотел бы оплатить работу режиссера из своих будущих гонораров после продажи улучшенного номера, но на такие условия не пойдет уже режиссер.

То есть я утверждаю, что определить долю участия режиссера в создании продаваемого продукта можно только после продажи этого продукта, но никак не во время работы над номером. Во время работы режиссера можно оплачивать лишь его работу. И оценить всю затею с режиссурой можно только после того, как номер будет предъявлен публике, выставлен на продажу.

Все возвращается на круги своя...

Наша российская действительность подтверждает, что все в природе имеет циклическое, либо спиралевидное развитие. Наверное, это относится и к социальной жизни.

Начало перестройки было с восторгом встречено большинством творческих работников, поскольку одним из первых актов «локомотивов» перестройки была отмена так называемых тарификационных комиссий. Такие комиссии создавались областными управлениями культуры (теперь министерства). Комиссии ежегодно просматривали всех артистов и принимали решения о величине концертных ставок, и, вообще, о возможности концертной деятельности каждого артиста. И многие творческие работники просто ненавидели эти комиссии, поскольку они подчас закрывали дорогу на сцену всякой серости. И многие завидовали мне, поскольку у меня была квалификационная книжка артиста первой категории, хотя я не был артистом филармонии. 

Но я прекрасно помню, какая серость буквально хлынула на все площадки, когда такие комиссии были отменены!  Последствия были катастрофическими – народ просто перестал ходить на эстрадные концерты.

И вот теперь, через тридцать с лишним лет после тех печальных решений,  в Думу внесен законопроект о создании некоего подобия тех тарификационных комиссий.

Каждый творческий работник, к которым относятся артисты оперы, балета и драмтеатров, раз в пять лет должен будет пройти конкурс, чтобы подтвердить профессиональную состоятельность, пишет газета «Коммерсантъ» со ссылкой на Министерство культуры.

Пройдет ли такой закон через Думу, или будет благополучно отклонен, вот в чем вопрос.

Как молоды мы были... Путешествие в Иркутск (продолжение 7)

Должен заметить, что в своей статье Березовский абсолютно прав – относительно серьезные авантюры также проходят довольно легко, если их очень желать, и смело «бросаться в омут». Жалко только, что с годами такая безрассудная смелость уступает место рассудочной расчетливости, которую сменяет уверенная трусость. В общем-то, смелость – основное качество начинающего фокусника, которое лишь и способно смести все преграды на выбранном пути, и превратить скромного юношу в уважаемого мэтра. Понимать, впрочем, это обстоятельство начинаешь отчетливо лишь тогда, когда поезд уже ушел, лишь потихоньку угасает красный прощальный огонек на последнем вагоне. А следующий поезд придет уже слишком поздно…

У меня в жизни была одна поездка, на которую я сейчас никогда бы не решился. Но тогда в 1967 году внезапно совместились несколько обстоятельств, и я отправился в Иркутск. Самым главным двигателем всего авантюрного путешествия являлась, разумеется, любовь и тяга сердца.

Я просмотрел сейчас свои заметки, и вдруг мне подумалось, что любой читатель сможет счесть меня этаким фанатом фокусов и научной работы, у которого в жизни не остается времени на простые человеческие чувства. Я имею в виду естественную юношескую тягу к противоположному полу, мгновенные влюбленности, ветер в голове, и готовность бежать на свидание в любое время суток. Да, у меня все это было, часто, много, красиво, и не очень красиво… Но теперь все эти донжуанские подвиги вспоминаются с теплотой, все мои любимые девушки предстают перед мысленным взором только Джульеттами, Офелиями – Прекрасными Дамами. И всегда фокусы были лишь средством для уверенного завоевания сердца очередной пассии, которая оттесняла на задний план предыдущие увлеченности.

Но я всегда буду помнить очень милую, добрую девушку, с которой познакомился в Крыму, когда был там с туристами после окончания 8 класса. Назовем ее С. Она тоже приехала в Крым по туристической путевке, тоже закончила восьмой класс. Жила она в Иркутске. Мы как-то очень легко подружились. Она была хохотушкой, улыбчивой и очень красивой. Я по уши влюбился в нее уже в первый день. К сожалению, той короткой недели совпадения маршрутов наших туристических групп было очень мало для закрепления и развития нашей взаимной привязанности. Я не имел тогда никакого опыта любовных отношений с девушками, вся интрига развивалась, как я теперь понимаю, очень медленно, робко. Она скорее напоминала неуверенный флирт и заигрывания, чем пылкую, всепожирающую и взаимную страсть. Мы гуляли, взявшись за ручки, иногда обнявшись, купались в море на галечных пляжах Ялты, пили легкое розовое крымское вино из огромных «квасных» бочек (20 копеек за поллитровую пивную кружку). Мгновенно пьянели и от вина, и от влюбленных взглядов. И хохотали, глядя друг на друга, и покачиваясь…

Разъехавшись по своим городам, мы переписывались. Да, дорогие мои читатели, тогда, напоминаю, не было ни Интернета, ни скайпа, ни электронной почты. И мы писали друг другу длинные письма на обыкновенной бумаге. И отправляли их по авиапочте. Письмо из Саратова до Иркутска шло пять дней. Так что за месяц мы успевали написать друг другу по два-три письма. В письмах я был куда раскованнее, чем на реальных свиданиях, описывал свои чувства к ней, и мечтал о новой встрече. Она же приглашала меня в Иркутск. И я мечтал, что совсем как взрослый жених приеду в ее город. Наша переписка длилась больше трех лет, но о встрече можно было только мечтать. Добраться до Иркутска можно было только самолетом, но это было безумно дорого.

И вдруг, после окончания первого курса института, на меня свалилась целая гора честных советских рублей.

Дело в том, что после первой сессии, сдав ее на все пятерки, я стал получать повышенную стипендию – целых 45 рублей. Для сравнения могу сказать, что зарплата инженера была 90-100 рублей. Учитывая то, что я жил с родителями, мои повседневные необходимые траты были очень маленькими. Мне не надо было тратить деньги на еду, одежду и обувь. Поэтому потихоньку что-то накапливалось.

Но вот законы студенческой жизни тогда были такие, что за летние три месяца никакой стипендии не выплачивалось. И вдруг Леонид Ильич Брежнев издает два указа в пользу студентов: в 1967 году он повелевает осенью единовременно выплатить стипендию за три летних месяца; и выходит распоряжение делать студентам скидку на все билеты 50%. Возможно, скидка была и раньше, не помню. У меня в голове эти два обстоятельства выступают «в одном пакете». Может быть, и не генсек издавал эти указы, а министерства или правительство. Это не так важно. Важно, что это произошло в то самое время «брежневского застоя», как именуют те годы «прогрессивные» историки. Вот и судите сами – можно ли называть застоем ту эпоху, когда студентам «делали так хорошо»! В общем, в октябре 1967 года я получил (вместе со стипендией за текущий месяц) целых 180 рублей! Для студента просто гигантская сумма! Да что там для студента! За такие деньги инженеру надо было «вкалывать» не меньше двух месяцев. Получив такую сумму, я объявил родителям, что собираюсь на ноябрьские праздники лететь в Иркутск. И они совершенно неожиданно согласились. Вообще, к чести моих родителей должен заметить, что они всегда считали путешествия делом более важным, чем приобретение каких-то материальных благ.

Изначально маршрут такой дальней поездки был сложным и малореальным предприятием. Из Саратова ни один самолет в Сибирь не летал: самые большие машины, которые были в нашем авиаотряде – самолеты Ан-24. Максимум дальности – Куйбышев (Самара) и Сочи. Поэтому в Иркутск надо было лететь с пересадкой из Москвы или из Куйбышева. У меня получалось, что при благоприятной стыковке рейсов, я успеваю за 7-9 дней слетать в Иркутск через Куйбышев. Вообще, решение лететь подкреплялось поддержкой легендарного лётчика 60-х годов – Тарасова Свет Ивановича.

Тарасов Свет Иванович и его супруга Анна Иосифовна были большими друзьями нашей семьи. До своего перевода в Саратов, где он возглавил наш авиаотряд, Свет Иванович несколько лет летал в Антарктиду. Это были самые первые попытки освоить трансантарктические маршруты. Так вот Свет Иванович, узнав, что я собираюсь лететь в Иркутск, дал мне четкий наказ: «Если будут какие-то непредвиденные обстоятельства, смело подходи к любому экипажу и от моего имени проси о помощи. Гарантирую, что тебе помогут». Именно эта уверенная поддержка очень веселого и доброго человека отмела все сомнения в успехе поездки. В конце концов, только благодаря имени Тарасова мне и удалось долететь до Иркутска.

Маленький самолет из Саратова был последним рейсом, который в начале ноября принял куйбышевский аэропорт Курумоч. Как только мы сели, на взлетное поле лег плотный туман, все рейсы были отменены. Пассажиров, следующих в другие города, разместили в гостинице, пообещав, что о возможности вылета нас предупредят. Ночью в дверь номера, где я забылся тревожным сном, раздался громкий стук. Резкий женский голос прокричал: «Кому в Сибирь, срочно на поле!» Моментально проснувшись, я побежал вместе с десятком пассажиров к аэровокзалу. Там диспетчер сообщил, что через полчаса метеорологи «дают окно» и Ан-10 полетит в Новосибирск. Я толком ничего не сообразил, но при этом всё же осознал, что добираться до Иркутска мне придется «на перекладных» и моментально отдал свой билет на регистрацию. Решил, что Новосибирск, это все-таки ближе к Иркутску, чем Куйбышев, где я могу застрять на долгое время. Еще через десять минут большая группа пассажиров трусцой поспешила к огромному самолету. Тогда ходила шутка, что Ан-10 выглядит как беременный кит. Мне досталось место в самом хвосте около выхода. Еще через полчаса самолет вырулил на взлетную полосу и, взревев мощными винтами, взмыл в ночное небо.

Под утро лайнер приземлился в Новосибирске.  Я ни секунды не спал за все время перелета, поскольку обшивка, к которой я прислонился, кошмарно вибрировала. Мне казалось, что каждую секунду самолет может развалиться на куски. Но, к счастью, все обошлось.

Когда я вошел в высокий зал аэровокзала, первое, что мне бросилось в глаза, это огромная карта СССР во всю стену. Я тут же отыскал Новосибирск и начал искать на карте Иркутск. А найдя свой конечный пункт назначения, понял, что я преодолел всего половину пути, и приблизился к Иркутску чисто символически. Пошел к кассам, регистрировать свой билет на ближайший рейс. И только тогда понял всю опрометчивость своего наивного путешествия. В Новосибирском аэропорту скопилось несколько тысяч пассажиров, мечтающих улететь в том же направлении, что и я. Мне предложили записать свою фамилию в огромную «амбарную» книгу. Просмотрев записи в ней, сделанные моими предшественниками, понял, что я оказываюсь где-то в конце двухтысячной очереди. Шансы добраться до Иркутска в ближайшие три недели были практически нулевыми. Я даже не стал записываться. Уныло подумал, что надо искать возможность вернуться домой. В это мгновение по громкой связи объявили посадку на самолет Ту-104 рейсом до Иркутска. Я широко открыл глаза и увидел, как через зал уверенно идет небольшая группа пилотов в синей аэрофлотовской форме. Прямо как в фильме «Мимино». Это сравнение я могу сделать только теперь, мысленным взором, поскольку до выхода фильма тогда в 1967 году оставалось еще ровно десять лет.

Я подбежал к пилотам и произнес фамилию Свет Ивановича Тарасова, показывая одновременно свой билет до Иркутска. Пилоты переглянулись, улыбнулись, и предложили мне идти вместе с ними к самолету. Без всякой регистрации они провели меня в самолет и усадили на свободное резервное место в конце салона. Свет Иванович был абсолютно прав – его помнили и уважали. Мне помогли при первом же упоминании его имени, даже не спросив, кто я, и откуда. Это было серьезным доказательством существования негласного летного братства.

Я никогда до этого не летал на реактивных самолетах. Полет был просто фантастическим по сравнению с винтовыми самолетами: чувствовалась мощь и огромная скорость. До Иркутска долетели часа за два-три.

В Иркутске я позвонил, сообщил о своем прилете и на такси доехал до улицы Партизанской. Встретили меня просто по-родственному. Несколько дней пролетели незаметно. Особенно запомнилась организованная поездка на Байкал. Меня поразила и очаровала прозрачность байкальской воды. Было видно, как дно, покрытое мелкими камешками, плавно уходит вниз. Легкая дымка появлялась в воде лишь на глубине метров 20-30. Фантастическая вода! И байкальский омуль, которым меня угощали, и сибирские беляши с бульоном, и кедровые орешки, целый мешочек которых мне положили в чемодан – весь этот очень теплый прием убедил меня на уровне подсознания в том, что я здесь появился уже в статусе потенциального жениха. Правда, жизнь распорядилась по-другому, наши дороги разошлись в разные стороны. Но я всегда с теплотой вспоминаю С. как свою первую любовь.

Назад домой я тоже добирался с пересадками. Долетел до Москвы, а потом доехал до аэропорта Быково, откуда совершались рейсы в Саратов. И уже в Быково столкнулся все с той же проблемой: слишком много народа мечтало долететь до Саратова, а самолетов было мало. Но у меня уже был опыт, приобретенный во время этой экспедиции. Внимательно исследовал всю процедуру отлета. И обнаружил, что выйти на летное поле можно очень просто в конце небольшого скверика, окружающего аэропорт. Последний раз перед вылетом билеты у пассажиров проверяли в дверях здания аэропорта. А дальше они растянувшейся толпой рысцой самостоятельно трусили к самолету. Была поздняя ночь. И это было мне на руку.

Дождавшись объявления очередного вылета в Саратов, я как шпион пробрался на поле, и незаметно присоединился к хвосту очереди счастливчиков. Перед входом в самолет никто билеты не проверял, мы все поднялись на борт, я юркнул на свободное место у иллюминатора, и притворился, что уже сплю. Никто не обратил внимания на лишнего пассажира. Когда самолет взлетел, и я огляделся, больше всего меня возмутило то, что в салоне было около десятка свободных мест. А ведь в Быково скопилось много желающих улететь. Через пару часов я был в Саратове.

Вся комбинация с полетом в Иркутск благополучно завершилась. Я приобрел неоценимый опыт самостоятельного передвижения в российской транспортной неразберихе.

Как молоды мы были... Материализация желаний (продолжение 6)

Недавно у нас с Виктором Реннером состоялся очень интересный разговор о возможности материализации наших желаний. Виктор привел несколько весьма убедительных примеров из своей жизни, подтверждающих довольно спорный тезис о том, что если долго желать чего-то определенного, то оно, это желание, обязательно сбудется. В общем-то, такие верования свойственны первобытным народам, но они не только преспокойненько дошли до наших дней, но, что самое интересное, они действуют! На другой день Виктор переслал мне статью «Как заработать большие деньги», авторство которой приписывают Борису Березовскому. В этой статье олигарх прямо пишет: «…Такова сила веры - сила материализовать наши желания и представления». Читатели могут познакомиться с этой статьей по ссылке:

http://hubris-ipod.narod.ru/bereza.html

Верить этому или нет? Стойкие атеисты назовут такие взгляды чепухой и приведут сотни примеров, подтверждающих их правоту. Чаще всего они просто отмахнуться от таких рассказов и даже не захотят их обсуждать. Но вот я хочу привести вам только один пример из своей жизни, который, на мой взгляд, подтверждает магическое видение окружающего нас материального мира. По крайней мере, я абсолютно убежден в том, что мир, нас окружающий, гораздо сложнее наших о нем представлений. В общем-то, я могу вспомнить и описать десятки своих встреч с магическим. Возможно, в дальнейшем это и сделаю. Но сейчас я хочу рассказать о майских днях далекого 1966 года.

Тогда я оканчивал среднюю школу, был стойким материалистом, хотя и мечтателем. Любовь к фокусам всегда развивает воображение, а воображение порождает мечты и фантазии. Семья моя имела достаток, как я теперь понимаю, очень небольшой. На любое, даже скромное приобретение надо было долгое время копить деньги. Именно поэтому тогда я имел самое простое транспортное средство – велосипед. Он был «полугоночный», трехскоростной, я его очень любил. Долгими зимами я мечтал о весне и лете, когда я снова смогу свободно мчаться по дорогам, тогда еще совсем не загруженными транспортными средствами. То, что на дорогах могут быть такие, как сейчас, многокилометровые пробки, никто не мог представить в самом страшном сне.

Вот таких велосипедистов, мечтающих о дальних странствиях, нас было человек 5-7. И в мае мы отправлялись на велосипедах километров на 15-20 вдаль от Саратова вверх по Волге, разыскивая поляны, сплошь усеянные ярко-желтыми маслянистыми цветами маленьких диких тюльпанов. Они всегда расцветали в первых числах мая, и в лесах их было множество. Затем, где-то к 9 мая расцветали ландыши. И тогда мы отправлялись на сбор ландышевых букетов, но уже в другую сторону – на Кумысную поляну. И в том, и в другом случае приходилось подниматься на довольно высокие горы, окружающие Саратов. Шли, толкая перед собой велосипеды. Зато уже наверху, откуда открывались потрясающие виды и на Саратов, и на Волгу, мы заскакивали на седла и мчались вдаль.

В мае 1966 года мы уже возвращались по лесным тропинкам вдоль Волги в Саратов, но тюльпанов так и не набрали. И вдруг выехали на небольшую поляну, с которой открывался потрясающий вид на волжские дали. И поляна была просто усеяна желтыми цветами. Быстро собрали букеты и уселись отдохнуть, любуясь Волгой. Место так мне понравилось, что я не удержался и воскликнул: «Вот здесь бы я хотел иметь дачу!» Казалось бы, откуда в голове семнадцатилетнего романтика такие приземленные мысли? Но на самом деле эта мысль была мной озвучена закономерно.

В те далекие годы все россияне просто «заболели» дачными участками. Получить земельный надел на организацию было довольно просто. Правда, не во всех местах. Самые престижные участки располагались, разумеется, вдоль Волги. И хотя о таких дворцах, которые теперь выросли на волжских берегах, никто и не думал, но получить желанные 6 соток недалеко от пляжей, было просто заветной мечтой саратовцев. К сожалению, мечтой, недостижимой для большинства. Ходили упорные слухи, что места вдоль Волги распределяются только с разрешения Обкома партии. В это время и мои родители стали всерьез мечтать о дачном участке.

Большой друг нашей семьи, Иван Федорович Никифоров, директор профтехучилища, как раз подыскивал земельный участок под дачный кооператив для педагогического коллектива. Он пообещал и нас включить в этот кооператив. Начали подыскивать место, но всё, что предлагали, не вызывало никакого восторга, поскольку участки находились далеко от Волги. Мы раз пять всей семьей выезжали с Иваном Федоровичем, но каждый раз место было совсем не таким, о котором мечтали. У нас уже начинало нарастать чувство разочарования, поскольку все посадки по народным приметам надо делать до Троицы (пятидесятый день после православной Пасхи). Обычно этот день празднуется в июне. И все мы могли опоздать с посадками в этом году. Но решили продолжать поиски.

Через несколько дней после моей велосипедной поездки, Иван Федорович заехал за нами и предложил еще раз посмотреть новое место под дачный кооператив. «На смотрины» поехало сразу несколько человек. Все мы сидели внутри закрытого фургона с надписью «Хлеб» и часа полтора ехали в полной темноте (в фургоне не было окон). Наконец, машина остановилась, кто-то открыл дверцу. Всем предложили выгружаться. Я, зажмурившись, выпрыгнул на траву в яркий солнечный день. Когда через несколько секунд я смог открыть глаза, передо мной открылся потрясающий вид на Волгу. Машина стояла на той самой поляне! Я едва сдержал восторженный возглас. До сих пор у меня мурашки по коже бегают при одном воспоминании о том мгновении. Ведь, например, если бы это был какой-нибудь небольшой автобус, то, выглядывая из окна, я бы, может быть, давно уже догадался, куда мы едем. Эффекта неожиданности не было бы. Не было бы и такого внезапного восторга от исполнения желания. А желание моё иметь дачу в этом месте исполнилось на все сто процентов.

Дело в том, что вся группа будущих садоводов несколько дней работала лесорубами, прорубая неширокую просеку в молодой поросли перпендикулярно к Волге. Именно такой участок под дачный кооператив и выделили Ивану Федоровичу. Затем трактор вскопал землю, и просеку поделили на 14 одинаковых по размеру участков параллельных Волге. В шапку бросили 14 бумажек с номерами участков, и все тянули эти номера по очереди. Самое большое чудо и произошло в этот момент: мой папа вытащил бумажку с номером «один»!

Даже если все атеисты мира будут убеждать меня в цепочке совпадений, я никогда не могу в это поверить: слишком ничтожна вероятность совпадения не связанных друг с другом событий с моим самым искренним желанием. Получение совершенно невероятным путем дачного участка в том самом месте, да еще и в столь короткий промежуток времени, для меня стало первым появлением веры в то, что наши желания обязательно сбудутся, если желать искренне!

И с тех самых пор эта дача остается для меня тем стержнем, на который нанизываются эпизоды моей жизни. Я готовился на ней к школьным экзаменам, к экзаменам в институт, мы принимали на ней всех наших друзей и родственников, на ней я писал свои диссертации и монографии, готовился к защите, сначала кандидатской, а потом и докторской диссертации. На ней я переводил книжки по фокусам и разучивал новые трюки. Почти пятьдесят лет я не устаю восхищаться видом на Волгу, который каждый раз оказывается другим: то радостным, то печальным, то суровым… И я прекрасно понимаю, что всё в этой жизни меняется, и будет меняться еще долгие годы. Но этот вид всегда будет оставаться всё таким же, юным и прекрасным.

Христос Воскрес!

Дорогие друзья! 

Дорогие мои православные Братья и Сёстры! 

Поздравляю всех вас со светлым Христовым Воскресеньем!

Настала Пасха – день весёлый!

Недавней скорби ни следа!

Воскрес Спаситель к жизни новой,

В него мы верили всегда!

Пусть куличи горят свечами

В предвосхищении чудес!

На поздравленья отвечаем:

«Христос воистину Воскрес! »

Как молоды мы были... ФРГ, Рурский фестиваль (продолжение 5)

А к вечеру комфортабельный немецкий автобус привез наш коллектив в маленький частный отель в Реклингхаузене. Узенькие деревянные лестницы, маленькие номера с окнами на парк и озеро, огромные невесомые одеяла, напоминающие бабушкины перины, заграничные ароматы в туалетах – мы почувствовали себя в настоящей западной стране. Тишина и покой – вот ощущения от первого вечера и ночи в гостеприимной гостинице.

А наутро нас прокатили по городу, рассказали про ежегодный фестиваль народного творчества – знаменитый Рурский фестиваль, и отвезли в Бохум, где мы и должны были выступать. Театр, его зал и гримуборные нас всех сразили наповал. В гримерных – для каждого из артистов своя комната, нас ожидал полный туалетный набор с мылом, дезодорантами, кремами, щеточками, шампунями и еще множеством всяких флакончиков, несколько махровых полотенец. Нам предоставили каждому индивидуальных парикмахеров, которые помогали гримироваться (я со смущением отказался от такой услуги), показали все выходы на сцену, познакомили с осветителями, радистами – со всеми, кто нам помогал самым искренним образом.

Зал выглядел очень дорогим, но, в то же время, невероятно строгим по своей отделке. В нем было нечто магическое, ритуальное. Представьте себе стены, пол и потолок, затянутые черной материей, и ярко-красные мягкие кресла. Кресла так стоят в рядах, что можно совершенно свободно вытянуть ноги. Широкие проходы между рядами. Я смотрел со сцены в этот идеально прибранный зал и представлял его в 30-40 годах прошлого века с множеством знамен по стенам… Эта бредовая фантазия была навеяна фильмом «17 мгновений весны», который за год до нашей поездки стал в СССР культовым фильмом. И хоть этот фильм тогда был черно-белым, красно-черное оформление зала просто перебросило меня мысленно в ту Германию. На протяжении всего пребывания в ФРГ у меня все время стояло в голове это сравнение.

Выступил наш небольшой коллектив на Рурском фестивале просто великолепно. Овации вспыхивали после каждого номера и долго не прекращались после концерта. Мой номер был принят на ура. После представления несколько журналистов пытались взять у меня интервью, обращаясь ко мне на немецком языке. Я смущенно тряс головой, показывая, что я не знаю немецкого. Через переводчицу удалось выяснить, что все эти журналисты были уверены, что я прекрасно говорю на их родном языке, с легким берлинским акцентом. Я расхохотался, сообразив, что эта уверенность возникла у них после нескольких фраз, произнесенных мною в конце номера. Дело в том, что я завершал свое выступление большой картой, а в этом трюке для создания юмористического впечатления требовалось все пояснять словами. Перед отъездом я написал весь текст и попросил переводчицу записать мне всё русскими буквами и потренировать мое произношение. Как сейчас помню тот текст: «Дас ист айне гросс шпилькартен хир. Дас ист Асс…» и так далее. Так вот у меня вся эта речь звучала столь убедительно, что журналисты поверили, что я свободно говорю на немецком языке. Они смеялись вместе со мной, когда поняли, на чем основано мое «знание».

На другой день после концерта нам принесли в гостиницу немецкие газеты со статьями о нашем выступлении. Бросались в глаза огромные заголовки: «Русские снова нас обманули!». Далее следовало разъяснение: обещали прислать на фестиваль самодеятельность, а прислали профессиональных артистов... Ну никак не могли немцы поверить, что братья Егоровы, столь виртуозно игравшие на саратовских гармошках, работают на заводе, а великолепный жонглер – машинист башенного крана. У них в ФРГ тогда самодеятельности почти не было, а о таком уровне, какой показал наш коллектив, они и мечтать не могли!

У нас было всего два концерта, а потом – знакомство со страной. Запомнился мне музей современного искусства. Тем, что уж очень напоминал своеобразную выставку иллюзионных фантазий. Например, весь центр большого зала занимала непонятное переплетение каких-то проволочек, колесиков, шестеренок. Гид подошел к этой машине и слегка дотронулся до нее. Вся конструкция под волшебную «космическую» музыку пришла в движение, все эти колесики стали вращаться, шестерёночки цеплялись друг за друга, заставляли проволочки изгибаться, переворачиваться – вся эта инженерная фантазия жила своей, непонятной жизнью. И когда мы уже выходили из музея, она все еще двигалась под легкий звон колокольчиков. Там было еще много всяких сложных и малопонятных «произведений» искусства, которые заставляли неподготовленного зрителя стоять около них, буквально раскрыв рты и ничего не понимая в замысле «художника».

Была еще и поездка в Кёльн. Знаменитый кёльнский собор просто потрясал воображение своей величественностью, готической устремленностью в небо, скульптурной вязью. В Кёльне у нас было свободное время, и я отправился на поиски фокусного магазина. Мой английский помог мне очень быстро найти небольшой магазин игрушек, в котором был и отдел посвященный фокусам. Когда я заявил, что хочу подобрать себе несколько трюков, мне предложили присесть в кресло, и продавец начал показывать фокусы. Меня заинтересовали практически все фокусы, но моих скудных запасов немецких марок хватило лишь на несколько трюков. Помню, что купил там коньячную рюмку с двойными стенками. «Коньяк», залитый между ними, никогда не проливался. Купил и «хрустальные» стаканы с гранеными разноцветными шариками, которые все перемешивались в одном стакане, а затем мгновенно разделялись по цветам. И купил колоду больших игральных карт, которые до сих пор мне служат. В колоде были двухлицевые тузы для демонстрации популярного трюка с тузами, собирающимися в одной из четырех кучек. Сейчас этот трюк известен в России под названием Тузы Макдональдса.

Совершенно обалдевший от лицезрения такого обилия фокусного реквизита, я вернулся в автобус. Все показывали друг другу свои покупки, восхищались кассетными магнитофончиками и радиоприемниками, примеряли джинсы. Но, когда я раскрыл свой пакет, все сгрудились около меня, забыв про свои приобретения, и с завистью разглядывали мои столь необычные «игрушки».

В ФРГ мне запомнились автобаны, по которым нас «с ветерком» возил сверкающий автобус «Мерседес». В России таких дорог в то время мы и представить не могли. Надо заметить, что и сейчас у нас таких дорог нет и не предвидится. В Бохуме, кажется, нас возили на экскурсию на завод, выпускающий автомобили «Опель Кадет». Вообще, тогда в России почти не было западных автомобилей, поэтому увидеть такой потрясающий конвейер и всю технологию было мне, по крайней мере, очень интересно.

Надо заметить, что опасения нашего партийного руководителя насчет того, что нам будут предлагать деньги, оказались, к всеобщему сожалению, абсолютно беспочвенными. Никто нам немецких марок не предлагал. Поэтому все мы делали попытки предложить нашим немецким сопровождающим какую-то советскую продукцию (водку, матрешек и т.п.). Не знаю, увенчался ли успехом такой бизнес у моих коллег (все ведь делалось в тайне друг от друга). А вот мне удалось за 100 марок сбыть водителю нашего автобуса небольшой альбом с советскими почтовыми марками. И он, и я были чрезвычайно довольны такой сделкой. Я купил на эти деньги потрясающие и невиданные в России немецкие часы. Это был совершенно необычный дизайн – у часов не было стрелок, а в маленьких окошках появлялись значения часов и минут. И еще я купил пьезо-зажигалку "Ровента". Тогда я курил, и такая фирменная зажигалка производила самое классное впечатление. Так что, представьте себе, в молодости я был таким же обыкновенным «стилягой», как и все те «фирмачи», которым мы в душе завидовали. В Саратове ведь тогда ничего фирменного купить было невозможно. «Идеологическое разложение» давно уже затронуло нас, так что тульский партайгеноссе запоздал со своими речами… А в ФРГ мы сразу увидели столько всего, о чем в нашей родной России мы и мечтать не могли. А там все это можно было купить в любом магазине. В глаза так и лезла вопиющая разница между западной страной, живущей в привычном для нее капитализме, и страной, строящей коммунизм, для которой все это изобилие предполагалось лишь в далеком и светлом будущем. Дело в том, что все мы изучали в институтах марксизм-ленинизм, но на своем простом, семейном уровне, никто из нас не мог мыслить глобальными категориями «освобожденного труда», «собственности на средства производства» и прочими формациями и классами. Нам хотелось чего более простого, понятного и близкого каждому молодому человеку – всех тех «предметов потребления», как ни банально это звучит. А наши партийные руководители предлагали нам лишь идеологические конструкции. И это было очень обидно. В конце концов, я мог бы прожить и без фирменных джинсов. Но меня дико раздражало то, что в России я не могу за «свои кровные» купить фирменный фокусный реквизит. Ведь тогда в "стране победившего социализма" и мечтать нельзя было о частных магазинчиках. Осознание невозможности иметь это вполне официально в России после посещения магазина с фокусами в Кёльне, оставило настоящую рану на сердце. Ведь тогда, напоминаю, никакого Интернета не было, о банковских картах мы и не подозревали. Да и рубли тогда были неконвертируемой валютой.

Я никогда не злоупотреблял алкоголем, но на банкетах в ФРГ решил все попробовать по полной программе. Официанты предлагали каждому напитки на выбор. Но вот как-то второй раз с добавкой они не спешили подойти. Я решил эту проблему магически просто. Приглядевшись еще в Туле к двум стройненьким балеринам, к тому, как они питались подобно воробышкам, и вообще, кажется, ничего не пили кроме минеральной воды, я решил, что на всех банкетах я буду сидеть только между ними. Девушки не возражали против моего соседства, всегда восхищались моими фокусами. Немного поколебавшись, они согласились на мою просьбу не отказываться ни от водки, ни от пива на немецких банкетах. Поэтому я был всегда обеспечен как минимум тройной порцией невиданных в России напитков. Да и закусок тоже хватало.  Проблема с "хлебом насущным" была решена.

Но ведь еще оставались секс-шопы, о которых мы знали только понаслышке. Разглядывание порнографического журнала в России грозило реальным тюремным сроком. В Кёльне, совершенно случайно, почти все наши артисты встретились внутри такого огромного магазина. Мы расхохотались, зафиксировав одинаковое любопытство жителей разных городов нашей необъятной родины к этой запретной теме. Походили по залу, полистали журналы, поглазели на витрины и все, как один, поняли, что вся эта продукция быстро надоедает, если она доступна и не находится под запретом. Правда, одного из братьев Егоровых, того, что помоложе, еле удалось оторвать от пристального изучения глянцевых порнографических журналов, которые длинными гирляндами свисали с потолков магазина. Вообще, тот магазин, похоже, погрузил юношу в долгий ступор.

Наверное, эта поездка в ФРГ мне так запомнилась, потому что это был первый выезд в капиталистическую страну. До этого я побывал только в Польше.